В истории советской военной разведки немало дел, которые, казалось бы, никоем образом не связаны с профессиональной деятельностью Главного разведывательного управления Генерального штаба.
Тем не менее, ими занимались разведчики. Происходило это в разное время, при совершенно различных обстоятельствах. Но всегда, весьма успешно.
Разведчики спасали жизни руководителей государств — персидскому шаху Мохаммеду Али, главе республики Кипра Макариосу, президенту Южного Йемена Абдель Фаттах Исмаилу, были рядом с будущим руководителем Югославии маршалом Тито, когда на его штаб напали фашистские головорезы, замерзали в заледенелых Татрах вместе с руководителями Словацкого восстания, отбиваясь от фашистов, налаживали связь для Фиделя Кастро, прибывшего в Москву на XXV съезд КПСС, с Гаваной на одном континенте планеты, и с Луандой — на другом.
Были и другие задачи, не столь громкие и героические, но от этого не менее важные и ответственные.
Такую «негромкую», но, по-своему, уникальную задачу, поставленную руководством военной разведки, как раз и решал капитан Михаил Иванов, который работал под «крышей» советского посольства в Японии с января 1941 года.
Он официально занимал должность секретаря консульского отдела советского посольства. Отвечал за паспортные и визовые дела, вел переписку с советскими гражданами в Японии, Шанхае, Гонконге. В его «крышевые» обязанности входили периодические посещения консульства в Шанхае.
В очередной раз Иванов приехал из Токио в Шанхай весной 1942 года. Ему предстояло провести прием посетителей, ходатайствующих о советском гражданстве.
В ту пору этот город был культурным и деловым центром русской эмиграции в Китае. После поражения белого движения на Дальнем Востоке беженцы из России наводнили Шанхай.
Так что всякий раз, когда Иванов приезжал сюда, у него было много работы. В Генконсульство СССР, где и вел прием Михаил Иванович, входили поодиночке, парами, а порою и целыми семьями.
Примерно в полдень на пороге кабинета появились двое — мужчина среднего возраста, в прекрасно сшитом и отглаженном европейском костюме, в сорочке идеальной белизны, всеми манерами и жестами подчеркивающий свою элегантность. Впереди мужчины шла молодая, красивая женщина, которую он называл Лилой.
В мужчине Иванов узнал певца Александра Николаевича Вертинского. Откровенно говоря, прихода Вертинского Иванов ждал. Знакомство и последующая работа с певцом была одним из пунктов его разведывательного задания.
Иванов был молодым разведчиком. Это была его первая заграничная командировка. Решение будущих оперативных задач требовало соответствующего профессионального уровня, и потому он должен был изучать столицу, обстановку и контрразведывательный режим. Он готовился к самостоятельной оперативной работе. Главная задача этой работы состояла в следующем — через несколько месяцев принять на связь резидентуру Рихарда Зорге.
«Каждый стоял перед угрозой ареста»
Однако, как мы уже сказали, было у молодого разведчика и другое не менее важное поручение: вернуть на родину Александра Вертинского. Вернее, завершить этот процесс, ибо начинали работать с артистом его предшественники, офицеры Токийской резидентуры Сергей Будкевич и Виктор Зайцев.
Впрочем, напрямую к разведке это задание не имело отношения. Ну какими такими секретами мог владеть Вертинский, чтобы заинтересовать Центр? Он ведь не был ни военным, ни государственным деятелем, никогда не проявлял враждебности к Советскому Союзу, а к 1939 году даже оформил советское гражданство, правда, не дававшее ему право на въезд в страну.
По небрежности или каким-либо другим причинам Вертинский вовремя не продлил свой загранвид и вскоре утратил право называться советским гражданином. До войны вопрос о своем въезде в СССР Александр Николаевич не поднимал. Однако, военные разведчики о нем не забывали.
«С личным делом А.Н. Вертинского, — вспоминал Михаил Иванович, — я познакомился еще в 1940 году в период моей стажировки в консульском отделе МИДа в Москве на Кузнецком мосту. При отъезде в Токио имел ясное представление о субъекте моей будущей работы.
Мои руководители С. Будкевич и В. Зайцев указывали на то, что Вертинский являлся большим моральным авторитетом, своего рода «оплотом» русских эмигрантов в Шанхае, и его надо было вырвать из цепких объятий враждебной части эмиграции. Они ставили задачу довести дело до логического конца — возвращения Александра Николаевича и его семьи в СССР".
Поначалу Иванову показалось, что дело сладится. Иначе, зачем попусту терять время, обращаться в консульство. Александр Николаевич сообщил, что у него два вопроса: первый — окончательное оформление в советское гражданство его супруги Лидии Владимировны Циргвава, грузинки по национальности, и второе — поездка в СССР.
Иванов был внимателен, и от него не ускользнула эта подробность. Вертинский говорил не о возвращении на Родину, а именно о поездке.
Поговорить было о чем. В документах Вертинского оказалось много темных пятен. Во всяком случае, он не мог или не хотел объяснить, как в 1918 году оказался в Киеве, где оставались немцы, и хозяйничал гетман Скоропадский. А концерты в Ростове, Харькове, Одессе, которые находились в руках белых, дружба с генералом Слащевым?
На многие вопросы Вертинский отвечал равнодушно — однообразно: «Так уж случилось…»
«Я искренне пытался понять причины, — рассказывал Иванов, — толкнувшие Александра Николаевича на такой путь, и услышать его оценку. Мне, тогда еще молодому дипломату, трудно было принять эмигрантские колебания артиста. Тем не менее, хотелось помочь ему».
Кроме того, Иванов прекрасно осознавал, что многие вопросы, ответы на которые он пытался найти, это не праздное любопытство. Ибо рано, или поздно на них придется ответить ему — офицеру военной разведки, получившему задание помогать артисту в его выборе. И если в посольстве, да и в МИДе в Москве, желали вернуть Александра Николаевича на Родину, то НКВД мимо «темных» сторон жизни певца пройти никак не мог.
Дальнейшие события лишь подтвердили опасения Михаила Ивановича. Их инициативы из Токио словно встречали в Москве невидимую преграду. Попытка подключить к этому процессу видных композиторов, таких, как Дмитрий Шостакович, Тихон Хренников тоже ничего не дал. Хотя Вертинский лично обращался к ним.
Возвратившись в Токио, Иванов окунулся в привычную обстановку.
«Режим нашего пребывания в стране, — признавался Иванов, — был на редкость суровым. Даже в Токио каждый из нас стоял перед угрозой задержания и ареста. В этой обстановке многие из русских эмигрантов и советских граждан ушли в глухую оборону. Пока немцев не разгромили под Сталинградом, не появлялись в генконсульстве и супруги Вертинские».
Что ж, Вертинские могли не появляться в генконсульстве. Это было их право. А вот военный разведчик Михаил Иванов такого права не имел.
Он помнил об Александре Николаевиче, неоднократно докладывал о нем в Центр, предлагал пути выхода из создавшейся, по сути, патовой ситуации. Однако, видимо, и Центру эта задача пока была не по зубам. И тогда у Михаила Ивановича созрело решение.
«Они не будут содержанками старых банкиров»
В октябре 1942 года Иванова вновь по консульским делам командировали в Шанхай. На этот раз он задался целью основательно познакомиться с творчеством артиста. Побывал на нескольких его концертах в клубе советских граждан, в китайском ресторане «Маджан», в кругу друзей супруги Александра Николаевича, — грузинских эмигрантов в кабаре «Кавказ». Здесь артист исполнял свои наиболее известные и полюбившиеся публике песни: «Маленький креольчик», «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Лиловый негр».
Надо сказать, что внимание советского консула импонировало и Вертинскому. Как-то на концерте он представил Михаила Ивановича публике и посвятил ему песню.
Такое сближение с артистом помогло Иванову. Встретившись в очередной раз, он посоветовал Вертинскому обратиться с личной просьбой о возвращении в Советский Союз непосредственно к председателю Совета Национальностей Верховного Совета Николаю Михайловичу Швернику или к народному комиссару иностранных дел Вячеславу Михайловичу Молотову. Александр Николаевич прислушался к совету и написал письмо главе НКИД СССР.
«Двадцать лет я живу без Родины, — признавался артист. — Эмиграция большое и тяжелое наказание. Но всякому наказанию есть предел. Даже бессрочную каторгу иногда сокращают за скромное поведение и раскаяние.
Жить вдали от Родины теперь, когда она обливается кровью, и быть бессильным ей помочь — самое ужасное. Советские патриоты жертвуют свой упорный труд, свои жизни и свои последние сбережения.
Я же прошу Вас, Вячеслав Михайлович, позволить мне пожертвовать свои силы, которых у меня еще достаточно, и, если нужно, свою жизнь моей Родине. Я — артист. Мне 50 лет с лишним. Я еще вполне владею всеми своими данными, и мое творчество еще может дать много… Разрешите мне вернуться домой. Я — советский гражданин…"
Иванов помог направить письмо артиста с дипломатической почтой в НКИД СССР.
10 апреля 1943 года Вертинскому разрешили въезд в Советский Союз с правом проживания в Москве.
Это известие было с большой радостью встречено в семье Вертинских. Однако в среде эмигрантов не всем оно пришлось по душе. Враждебно настроенные радикалы делали все возможное, чтобы воспрепятствовать отъезду Александра Николаевича. Неизвестные люди звонили по телефону, запугивали певца. Знакомые плели небылицы о голоде и болезнях в Москве, говорили, что артиста тут же по возвращению отправят на фронт или посадят в подвалы Лубянки.
Вертинский тяжело переносил обстановку, сложившуюся вокруг него. Он несколько раз откладывал дату отъезда на более поздний срок.
Офицеры советской резидентуры в Токио, их агенты в Шанхае тоже не сидели сложа руки. По своим каналам с Вертинским вел работу и Михаил Иванов.
И отъезд состоялся. Семью Вертинских провожали сотни поклонников.
Родина встретила певца радушно, власти отнеслись к Вертинскому доброжелательно. Ему были предоставлены все условия для сценической деятельности и повседневной жизни. И это несмотря на то, что продолжалась тяжелая война.
Через некоторое время после отъезда певца в Советский Союз, Михаил Иванов прочел в газете «Русский голос» обращение Вертинского к оставшимся на чужбине эмигрантам.
«У меня просторная светлая квартира в центре Москвы на улице Горького, — писал Александр Николаевич, — У меня прекрасная мебель, которую я купил на свои заработанные деньги, заработанные не спекуляцией на бирже, а честным трудом актера высшей квалификации, который оплачивается здесь очень высоко. Никто не мешает нам зарабатывать сколько угодно, но только одним способом — трудом.
Я живу со всем комфортом, который может себе позволить человек…
У меня растут дети, сейчас они еще крошки: старшей 6 лет, младшей — 4 года, но я спокоен за их судьбу.
Они не будут «маникенщицами» парижских домов мод, где показывают дорогие модели чужих платьев, а сами ходят в рваных чулках и голодают, или продаются хозяевам этих платьев; они не будут, как их называют в Америке «такси-герл», т.е. «девушки-такси», которые ночи напролет танцуют в барах с любыми мужчинами, купившими на них книжку «билетов» на танцы, наживая чахотку и отравляясь алкоголем.
Они не будут содержанками старых банкиров и спекулянтов. Они не будут думать о том, как бы продать себя подороже…
Они могут быть докторами, инженерами, юристами, архитекторами, артистами, учителями, и даже учеными — все зависит от их собственного желания.
Повторяю, вам, я считаю себя абсолютно счастливым человеком. У меня есть Родина, семья и благородный любимый труд. Чего же мне еще желать?.."